Введение. Важнейшей задачей большевиков после их триумфального прихода к власти в октябре 1917 г. являлось построение нового, социалистического общества, «создание нового мира и нового человека» [1, с. 8]. Уверенность в скором выполнении данной задачи помогла сторонникам «красного лагеря» выстоять и победить в ожесточенных сражениях Гражданской войны. Устремленность в социалистическое будущее никоим образом не подвергалась сомнению и в период нэпа, являвшийся для компартии временем вынужденных компромиссов и уступок капиталистической стихии. А на рубеже 1920–1930-х гг. И.В. Сталин и его сторонники попытались вновь, — и на сей раз успешно, — воплотить в жизнь свои представления о социализме, развернув грандиозные преобразования, традиционно именуемые советской (сталинской) модернизацией.

Согласно распространенному и обоснованному мнению, данные преобразования представляли собой не просто очередной этап характерной для нашей страны «догоняющей» модернизации, но попытку социальной инженерии, «уникальный пример масштабного целенаправленного конструирования нового общества» [2, с. 18]. По этой причине результаты осуществленной в 1930-х гг. в СССР модернизации не ограничивались мощной индустрией, развитым сельским хозяйством, широкой сетью многочисленных научных, педагогических, культурных, медицинских учреждений, но были гораздо более обширны и глубоки. В ходе модернизации были заложены основы социально-экономического устройства СССР, сохранявшиеся практически в неизменном виде на протяжении полувека. Еще одним результатом социальной инженерии, практиковавшейся компартией в 1920–1930-е гг., стало появление в СССР новой генерации — «нового советского человека» [3, с. 180].

Поскольку «новые люди» в СССР 1920–1930 гг. являлись не побочным итогом модернизации, а закономерным результатом целенаправленной инженерии, данный феномен неоднократно анализировался как в отечественной, так и зарубежной научной литературе. Советскими исследователями человек 1920–1930-х гг. — современник и участник «великих строек социализма» — трактовался двояко. Его правомерно характеризовали как созидателя социализма, который «преобразовывал окружающий мир и одновременно менял самого себя» [4, с. 408], переживал процесс психологического перерождения, избавляясь от доминант и пережитков капиталистической психологии и приобретая черты сознания, присущего социалистическому обществу. Одним из ярких примеров подобных трансформаций выступало крестьянство, которое под влиянием коллективизации превратилось, согласно заявлениям И.В. Сталина, из «мелкой буржуазии» в один из двух классов социалистического общества [5, с. 8–9].

В целом советские авторы концентрировали внимание на принципах и методах формирования «новых людей» в СССР и выявлении их социально-психологических характеристик, позволявших говорить о гражданах страны Советов как о качественно новой, ранее не существовавшей, общности. «Новый советский человек» представал как носитель социалистических идей, как инициативная, свободная личность, интернационалист, выступающий за дружбу народов и против любых форм угнетения [6, 7, 8].

В противовес советским подходам, в зарубежной литературе были абсолютизированы совершенно иные трактовки возникшего в СССР «нового человека». Таковой изображался как рабский винтик безжалостной тоталитарной машины, лишенный свободы и полностью зависимый от государства. Подобное восприятие было присуще не только западным исследователям [1, 9, 10], но и в еще большей степени советским диссидентам, эмигрировавшим (или высланным) за границу [11, 12]. Некой квинтэссенцией негативистского подхода к пониманию сущности советского человека стало широкое распространение в зарубежной литературе понятия homo soveticus, использовавшегося «в унизительном и презрительном… смысле» [12, с. 31].

Во времена «перестройки» в 1990-х — начале 2000-х гг. отечественные ученые, как правило, некритично транслировали нарративы о том, что homo soveticus есть «существо довольно гнусное» [12, с. 31]. Одним из наиболее показательных случаев подобного эпигонства являются публикации Ю.А. Левада, который, в частности, изображал советского человека как существо, изолированное «железным занавесом» от внешнего мира, находящееся под плотным контролем государства, не помнящее своих исторических корней, закомплексованное и агрессивное [13, 14]. В это время глубокий анализ методов формирования в СССР «нового человека» и его сущностных характеристик был подменен огульным очернением советской эпохи, доходившим до её демонизации.

На протяжении 2000-х гг. негативистские трактовки советского проекта подвергаются обоснованной критике. Так, О.В. Милаева правомерно указывает, что растиражированный в западной, «перестроечной» и постсоветской историографии обобщенный образ «советского человека» как «бездушного, запуганного системой, коррумпированного и склонного к доносительству, полного страха и лишенного интеллектуальной инициативности…» индивида вступает в явное противоречие с многообразием исторической действительности [15, с. 249]. Подвергая сомнению вышеозначенные негативные клише, ученые сосредоточили усилия на глубоком и всестороннем анализе процесса становления советского общества во всей его противоречивости. В целом ряде исследований проанализированы использовавшиеся в СССР методы социальной инженерии и воспитания подрастающих поколений, динамика государственных подходов к формированию «нового советского человека», результативность этих усилий, особенности культурного кода советского общества, доминанты общественного сознания, и пр. [15, 16, 17].

Несмотря на итоги многолетних научных исследований, проблематика становления советского общества и возникновения «нового человека» в СССР 1920–1930 гг. столь обширна и сложна, что нуждается в дальнейшем обстоятельном изучении. Всесторонний анализ отмеченных процессов позволит лучше понять их механизмы и полностью отказаться от огульного негативизма (равно как и от некритичной лакировки) в отношении методов и результатов советской социальной инженерии. Осмысление приемов создания «новых людей» в СССР имеет значение и с прикладной точки зрения. В частности, накопленный в советский период огромный опыт патриотического (в том числе, военно-патриотического) воспитания подрастающих поколений весьма востребован в наши дни, когда одним из важнейших условий стабильного развития России является единение общества и налаживание активной воспитательной работы государства среди молодежи.

Исходя из вышеизложенного, в рамках представленной публикации мы предприняли попытку провести анализ приемов конструирования генерации «новых людей», применявшихся в Советском Союзе на протяжении 1930-х гг. Объектом настоящей работы выступают технологии социальной инженерии в СССР. Предмет исследования — советская пресса 1930-х гг. как мощный агитационно-пропагандистский инструмент, который, помимо прочего, широко применялся правившей в СССР компартией в целях формирования «нового человека».

Материалы и методы. Исследование проведено на материалах Азово-Черноморского края, существовавшего в 1934–1937 гг. и объединявшего в своих административных границах обширные территории Дона, Кубани и Адыгеи. Привлечение региональных южно-российских материалов позволяет детализировать наши представления о применявшихся в СССР в 1930-х гг. технологиях создания «нового человека» путем выявления местных особенностей, которые, порой, приобретали столь серьезное значение, что становились основой для отдельных вариантов (направлений) социальной инженерии. В данном случае важно указать на наличие в пределах Азово-Черноморского края крупных сообществ донских и кубанских казаков, которые в 1920–1930 гг. сохраняли, пусть и в сильно ослабленном виде, свою социокультурную специфику и составляли заметную долю трудовых ресурсов края. Хотя большевики со времен Гражданской войны относились к казакам с недоверием, они не могли игнорировать значительный военный и экономический потенциал казачества и стремились использовать его в интересах советского государства. С этой целью в 1936 г. в СССР развернулась кампания «за советское казачество», которая, как будет показано далее, проводилась с использованием технологий социальной инженерии.

Центральным звеном источниковой базы настоящей работы, помимо опубликованных документов, свидетельств и воспоминаний современников, материалов выступлений партийных деятелей, являются периодические издания 1930-х гг. В рассматриваемый период времени пресса была не только наиболее распространенным средством массовой информации, но и мощным инструментом «идеологического воздействия» [18, с. 4] на сознание населения. Периодика играла важную роль в агитации, пропаганде, формировании общественного мнения, воспитании подрастающих поколений в СССР. Наряду с этим пресса представляла собой действенное средство в рамках создания «нового человека». В газетах и журналах пропагандировалось «социалистическое отношение к труду» (в частности, воспевались достижения ударников и стахановцев), размещались фотографии знаменитых людей Советского Союза, которые выступали в качестве образцов «нового человека» и на которых должны были равняться рядовые граждане.

Нами были проанализированы публикации и материалы из центральных и региональных периодических изданий 1930-х гг. В первую очередь отметим журналы «СССР на стройке» и «Наши достижения», относившиеся к числу наиболее известных и солидных советских изданий 1930-х гг., призванных освещать успехи социалистического строительства и созидания нового общества в стране Советов. В особенности сказанное относится к «СССР на стройке», представлявшему собой великолепно иллюстрированный, содержавший огромное количество фотографий журнал, оказывавший огромное влияние не только на советскую, но и зарубежную аудиторию. Среди региональной прессы отметим журналы «Колхозный путь» и «Колхозница», являвшиеся печатными органами Азово-Черноморского крайкома ВКП(б), и газету «Молот», также принадлежавшую к периодике краевого уровня. Все эти издания содержат массив информации о процессах формирования «нового человека» в СССР.

В теоретико-методологическом плане базисом настоящего исследования выступают положения проектного подхода, основанного на идеях социального проектирования. С позиций данного подхода советское общество предстает как «результат целенаправленной деятельности людей, движимых социалистической идеей, мифологически преломленной в их сознании» [2, с. 16]. Соответственно, и процесс формирования «нового человека» в СССР выглядит как сознательно инициированный, осуществлявшийся и контролировавшийся идеологами компартии, в том числе и с помощью прессы. Ведущими методами исследования являются сравнительно-исторический и историко-генетический. Отмеченные методы позволяют выявить как базовые, неизменные принципы и постулаты практиковавшейся большевиками социальной инженерии, так и динамику подходов и методов воздействия на общественное сознание и создания «нового человека», применявшихся в СССР (и, в том числе, в южно-российских регионах) в 1920–1930-е гг.

Результаты исследования. Специалисты обоснованно указывают, что подходы большевистского руководства к конструированию «нового человека» существенно видоизменялись на протяжении 1920–1930-х гг. В первое постоктябрьское десятилетие «новый человек» представлялся большевистским идеологам в виде «человека освобожденного труда как новой исторической фигуры» [19, с. 8]. Причем в отмеченный период времени данный субъект выступал обезличенным и воспринимался как некий атом, некая частица коллектива, лишенная индивидуальности; коллективизм безоглядно доминировал над индивидуализмом.

«Новый человек» 1920-х гг. выступал в образе не только освобожденного труженика, но и беззаветного борца за «светлое будущее». Чрезвычайно характерны заявления одного из старейших большевиков, «совести партии», А.А. Сольца о том, что «мы должны готовить из себя борцов», способных «сокрушить капиталистический мир» [3, с. 195]. В этой связи в прессе и литературе тех лет постоянно звучали такие эпитеты будущих «новых людей», как «каменные», «железные», «стальные» [20, с. 365–366].

В 1930-х гг. подходы к конструированию «нового человека» существенно меняются: на смену безликой массовидности приходит индивидуальность. «Новые люди» 1930-х гг. мыслятся как личности, наделенные сильной волей, способные к героизму в труде и бою, к преодолению трудностей, к самопожертвованию. Одним из проявлений этой тенденции становится формирование культа личности И.В. Сталина, создававшего «драматический контраст с прежним почитанием анонимных масс, классов и партии» [10, с. 138]. Одновременно происходит отказ от «железного», бесчувственного героя, каковым мыслился «новый человек» 1920-х гг. В 1930-х гг. герои становятся более одушевленными, они «очеловечиваются», «утепляются» [20, с. 365].

Все же наряду с вышеозначенными трансформациями технологии конструирования «нового человека» в 1930-х гг. сохраняли сильную преемственность с предшествующим этапом. «Новый человек» («герой») 1930-х гг., хоть и был наделен индивидуальностью, не противопоставлялся коллективу и, более того, имел «значение лишь в некой общности» [20, с. 378], будь то общность социальная (рабочие, колхозники) или профессиональная, — трактористы, шахтеры, летчики и т. п. Как и ранее, человек 1930-х гг. должен был быть борцом, устремленным в социалистическое будущее и готовым ради этой великой цели преодолевать материальные лишения и бытовые неудобства. Ю.А. Жуков в своей книге «Люди 30-х годов» верно замечал, что «хотя им и жилось очень трудно, они не хныкали, работали страстно и самозабвенно, проявляя какую-то спартанскую отреченность от мирской корысти…» [21, с. 112]. «Обновленный «новый человек»» как сильная целеустремленная личность, освобожденная от эксплуатации и представлявшая самый передовой общественный строй, должен был успешно выполнить поставленные перед СССР грандиозные задачи, — индустриализацию, коллективизацию, «культурную революцию», — которые не мог реализовать человек капиталистического Запада, являвшийся носителем отсталых буржуазных ценностей [3, с. 201–202].

Советская пресса 1930-х гг. активно пропагандировала образы героев первых пятилеток, размещая на своих страницах их фотографии, жизнеописания, призывы к соотечественникам следовать их примеру. Ведь эти герои рассматривались как желаемый образец «нового человека», растущего в СССР одновременно с социализмом. Их образы олицетворяли социальный и технический прогресс, с которым ассоциировалась советская власть и который укреплял привлекательность и легитимность этой власти в глазах населения.

Так, в восьмом номере журнала «СССР на стройке» за 1935 г., посвященном строительству московского метро, можно увидеть фотографии молодых метростроевцев, получивших правительственные награды за трудовую доблесть: Вазыха Замалдинова, награжденного орденом Красной Звезды, Краевского и Яремчука, награжденных орденом Ленина [22, с. 19, 21]. После развертывания стахановского движения в прессе тиражировались фотографии самого А.Г. Стаханова и его последователей. В частности, журнал «Наши достижения» откликнулся на рекорд зачинателя стахановского движения, поместив в первом номере за 1936 г. его портрет, а также совместное фото Стаханова и М.Д. Дюканова, установившего новый рекорд добычи угля [23, с. 6, 22].

Причем произошедший на рубеже 1920–1930-х гг. пересмотр подходов к конструированию образа «нового человека» значительно облегчал для прессы выполнение пропагандистских задач. Конкретного человека гораздо легче было воспевать, чем аморфную «массу», особенно если он (или она) был фотогеничен. Гораздо сильнее было и вдохновляющее воздействие того или иного героя на аудиторию, поскольку таковой являлся живым человеком, а не абстрактным символом. Зачастую воздействие это было адресным, поскольку, как уже отмечалось, при всей индивидуальности, тот или иной герой являлся представителем своей социально-профессиональной группы: Стаханов и Дюканов выступали в качестве примера для шахтеров, Мария Демченко — для свекловодов, Макар Мазай — для сталеваров и т. д. Их выдающиеся достижения должны были стимулировать остальных граждан СССР на схожие трудовые подвиги.

Добавим, что анализ советской прессы позволяет говорить о наличии определенной иерархии «героев», на вершине которой находился Сталин. Он, разумеется, обладал статусом, несравненно более высоким, чем героический. Сталин изображался в образе «вождя», мудрого «учителя» и наставника «героев». Ниже находились менее крупные большевистские «вожди», в ранге ближайших сподвижников Сталина — Л.М. Каганович, В.М. Молотов и др. Еще ниже следовали партийно-советские чиновники республиканского и регионального уровня, а основание этой иерархической пирамиды составлял рядовые «герои», получившие в громкое наименование «советская знать» («знатные люди»).

Прекрасный образец подобной иерархии содержится в первом номере «СССР на стройке» за 1934 г. Номер был посвящен вводу в эксплуатацию Бобриковского энергохимического комбината в Подмосковье и открывался огромной, на всю страницу, фотографией Сталина и Кагановича. На следующих страницах (с третьей по восьмую) следовали надписи, складывавшиеся в одно предложение: «Партия… хозяйственники… специалисты… ударники… строят… Бобрики… на базе подмосковного угля». Под надписями содержались фотографии, на которых, соответственно, были запечатлены партийные функционеры и хозяйственники (секретарь Московского комитета компартии К.В. Рындин, председатель Мособлисполкома Г.Н. Каминский, заместитель наркома тяжелой промышленности Г.Л. Пятаков и др.), «твердо по-большевистски» ведущие «строительство к успешному окончанию», специалисты и передовики строительных работ [24, с. 2–8].

Обсуждение и заключение. Пресса Азово-Черноморского края придерживалась установленных канонов, популяризируя и прославляя «знатных людей» Дона и Кубани. Большое внимание уделялось как Сталину и другим членам Политбюро ЦК ВКП(б), так и «вождям» Азово-Черноморья, олицетворявшим здесь советскую власть. На страницах местных изданий публиковались речи партийно-советских работников краевого уровня и помещались их фотографии. Как было принято в данное время, представители власти изображались в подчеркнуто демократичных костюмах: френчах (мода на которые была задана Сталиным), пиджаках, гимнастерках, рубахах-косоворотках, кепках. Так, первый секретарь Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) Б.П. Шеболдаев носил пиджак, косоворотку, а внешне, — прической и усами, — походил на Сталина [25, с. 3; 26, с. 1]. Вероятно, это сходство не было случайным, поскольку такими же деталями внешности обзавелись и другие партийные функционеры, подражавшие Генеральному секретарю ЦК ВКП(б). Как замечает Р.А. Медведев, тот же Каганович в 1930 г. носил бородку, но вскоре оставил одни усы, по примеру Сталина [27, с. 99–100].

Когда в прессе публиковались биографии большевистских «вождей», там акцентировалось внимание на их «правильном» социальном происхождении из народных низов и заслугах в борьбе за советскую власть. Знакомя своих читателей в 1937 г. с новым первым секретарем Азово-Черноморского крайкома ВКП(б), сменившим на этом посту Шеболдаева, — Е.Г. Евдокимовым, — журналисты утверждали, что он происходит из семьи железнодорожного рабочего [28, с. 3] (по другим данным, новый лидер края был сыном крестьянина-бедняка и родился, «когда отец отбывал солдатчину, а мать работала кухаркой и прачкой» [29, с. 4]). Отмечалось, что уже подростком он принимал участие в революционной борьбе, а во время Гражданской войны стал сотрудником ЧК [29, с. 4].

Сходная схема применялась и при публикации в прессе материалов о тех или иных «знатных людях» Азово-Черноморья, прославившихся трудовыми достижениями. Зачастую они фотографировались в обычной одежде, которую носили дома и на работе. Так, журнал «Колхозница» содержит массу фотографий женщин, — членов колхозов Азово-Черноморского края, добившихся высоких показателей в производственной и общественной деятельности. Обычно они запечатлены на фото в платках, косынках, блузках и кофточках, юбках: в тех же костюмах, в которых работали на колхозных полях. Таковы одеяния звеньевых колхоза «1 Мая» Белореченского района Ягуновой, Дукановой, Земляковой и др. [30, с. 18–19], казачки-комсомолки Нины Сухининой, председателя передового Ковалевского сельсовета Зверевского района [31, с. 11], и т. д. Костюм должен был указать на социально-профессиональную принадлежность тех или иных «знатных людей» Дона и Кубани, продемонстрировать их демократизм, показать, что они неотъемлемая часть советского народа.

Не менее распространенным приемом являлась демонстрация высокой социальной мобильности в СССР, которая, безусловно, представляла собой одно из неоспоримых достоинств советского общества. В прессе подчеркивалось, что на смену крестьянину-единоличнику как доминировавшему в старой деревне социальному типу, в 1930-х гг. пришло разнообразие профессий, причем их представители — это «совершенно новые люди», обладающие более высокой культурой, широким кругозором, большими возможностями развития [32, с. 82‒83]. Ударники и передовики производства не только снабжались по более высоким нормам, но и могли повысить уровень образования и добиться карьерного роста. Об этом, в частности, свидетельствует одна из фотографий в журнале «Колхозница», на которой мы видим «инструктора по раздойке коров» Н.П. Николенко. Подпись под фото гласит, что Николаенко — молодая девушка лет 25 — награждена за свои трудовые достижения орденом и «начала заниматься в школе бригадиров животноводства» при племхозе «Артемовец» Шахтинского района Азово-Черноморского края. Костюм Нимколенко отражает ее возросший социальный статус: она запечатлена за партой, в пиджаке, на голове у нее модная прическа [31, с. 6].

Кроме того, «знатные люди» СССР становились участниками всесоюзных слетов и форумов, а также избирались в состав органов власти. Так, на состоявшемся в феврале 1936 г. Всесоюзном совещании передовиков животноводства присутствовали 28 донских колхозников-ударников, в том числе заведующий фермой колхоза «Серп и молот» Вешенского района М.В. Зеленков, табунщик колхоза «Донской скакун» Тарасовского района В.Е. Манохин, чабан колхоза им. Фрунзе Орловского района В.А. Молчанов и др. [33, с. 271]

Упомянутое Всесоюзное совещание передовиков животноводства в феврале 1936 г. являлось одним из стартовых мероприятий политической кампании «за советское казачество», развернувшейся в том же месяце. По обоснованному мнению А.П. Скорика, данная кампания осуществлялась как одно из направлений большевистской социальной инженерии и «носила характер социального конструирования казачества» [34, с. 328–329]. В рамках кампании речь шла не о восстановлении сословного статуса казачества, а именно о создании нового, советского казачества, в состав которого могли войти не только собственно казаки, но и лица, в досоветские времена принадлежавшие к иногородним; то есть речь шла о некоем «оказачивании» населения южно-российских регионов [34, с. 324].

В ходе кампании «за советское казачество» в прессе появился новый образ — казака-колхозника. Газеты и журналы стали публиковать заверения казаков в том, что «на перепаханной революцией донской земле выросли новые люди, советские казаки, которые уже не оглядываются назад» [35, с. 1]. Ударники и стахановцы из казачьих колхозов фотографировались в традиционном костюме — фуражке, гимнастерке, шароварах с лампасами. В частности, на одном из фото в журнале «Колхозный путь» мы видим И.Е. Хромушина — председателя колхоза «Донской скакун» Тарасовского района. Колхоз прославился в СССР во время кампании «за советское казачество» как родина военно-спортивного движения «ворошиловских кавалеристов», цель которого заключалась в подготовке для кавалерийских частей РККА обученного резерва. «Донской скакун» являлся казачьим колхозом, что демонстрировал своим костюмом Хромушин: он сфотографирован в шинели и фуражке [36, с. 26]. М.А. Даниленко, комбайнер Хлеборобненской МТС Целинского района, позировал фотографу в пиджаке, но при этом — в казачьей фуражке [37, с. 35].

Характерное для 1930-х гг. «очеловечивание героя» не обошло стороной и периодику Азово-Черноморья. Разумеется, главная задача журналистов, писавших о трудовых подвигах «знатных людей» Азово-Черноморского края, заключалась в том, чтобы их примеру последовали массы рядовых тружеников. Но поскольку речь шла о живых людях, пусть и получивших статус «героя», пресса писала об их повседневной жизни, повышении материального уровня, привязанностях и т. п. Примером такого «очеловечивания» является фотография в журнале «Колхозный путь», на которой запечатлен орденоносец-бригадир тракторной бригады Ново-Поповской МТС Литвишко в неформальной обстановке: он катает на велосипеде свою двухлетнюю дочь Раю [37, с. 9]. В одном из номеров газеты «Молот» за март 1936 г. был помещен репортаж о Вере Куркиной — молодой казачке из вышеупомянутого колхоза «Донской скакун». Вера являлась активной участницей местной организации «ворошиловских кавалеристов», но, как молодая девушка, любила красивые наряды. По ее словам, она мечтала обзавестись модной шляпкой с цветочками, о чем и написал автор репортажа [38].

Иной раз публикации о «знатных людях» Азово-Черноморского края напоминают то, что сегодня принято называть репортажами из жизни «звезд». Весьма показательны публикации о Прасковье Ивановне Ковардак — «знатной трактористке» Канеловской МТС. Она родилась в крестьянской семье в 1913 г. и, в силу возраста (даже к исходу 1930-х гг. ей было 27 лет) современники именовали ее ласкательно-уменьшительно — Пашей Ковардак. Молодая красивая девушка привлекала внимание журналистов, которые писали не только о ее трудовых достижениях, но иногда о том, что можно назвать частной жизнью. В одном из номеров журнала «Колхозница» за 1937 г. была помещена фотография, на которой мы видим Пашу Ковардак в свитере и спортивном трико, стоящей рядом с мускулистым парнем на мотоцикле. Подпись под фото сообщает читателю, что «орденоноска» Паша Ковардак отдыхала в Сочи и перед отъездом в Москву (где он училась в сельхозакадемии им. К.А. Тимирязева) посетила родную станицу «проведать своих товарищей по работе». А молодой человек, рядом с которым сфотографировали Пашу, — это не менее выдающийся, чем она, комбайнер той же Канеловской МТС Трофим Костенко [39, с. 9]. Несмотря на официально-нейтральную подпись под фото, здесь налицо интерес к Паше не как к известной трактористке, а как красивой, интересной женщине.

Итак, среди методов социальной инженерии, практиковавшихся большевиками в 1930-х гг., концепция «героя» занимала весьма важные позиции. Герои, получившие свой статус в связи с выдающимися достижениями в трудовой, научной, общественной деятельности, своим примером подтверждали теоретико-идеологические постулаты большевизма о том, какие огромные возможности открываются перед освобожденным индивидом в рамках передовой общественной системы. Одновременно советские герои («знатные люди»), — будь то передовики и ударники первой пятилетки, А.Г. Стаханов и его многочисленные последователи, В.П. Чкалов и другие бесстрашные авиаторы, и т. д., — выступали как желаемый образец «нового человека», формировавшегося в СССР в ходе социалистических преобразований.

Советская пресса как одно из важнейших средств массовой информации активно использовалась для популяризации как самих «знатных людей», так и их достижений. Пример советской «знати» должен был вдохновить широкие массы граждан СССР на трудовые подвиги и, в перспективе, содействовать формированию генерации «новых людей». К выполнению означенных задач привлекалась и периодика Азово-Черноморского края, регулярно публиковавшая разнообразные материалы о передовиках, ударниках и других «знатных людях» Дона, Кубани и Адыгеи. Во второй половине 1930-х гг. к этим материалам добавились публикации о «советских казаках», которые стали рассматриваться как одна из категорий «новых людей» в связи с развертыванием в данное время масштабной политической кампании «за советское казачество».

Анализ публиковавшихся в газетах и журналах 1930-х гг. материалов о «знатных людях» Азово-Черноморья позволяет выявить принципы, которых придерживались советские журналисты при создании образа героя. «Знатные люди» должны были быть выходцами из народа и демонстрировать демократизм и связь с определенной социально-профессиональной группой (колхозниками, механизаторами, рабочими и т. п.), для чего на фото они изображались, как правило, в обычных рабочих костюмах. Не менее важно было показывать присущую СССР высокую социальную мобильность, когда передовики производства могли повысить уровень образования и квалификацию, получить более престижную работу или войти в состав органов власти. Подчеркивалась как приверженность «знатных людей» советской власти, так и тот факт, что их заслуги, достижения, повышение уровня жизни и карьерный рост возможны только при этой власти.

Усилия советской печати, и в том числе периодических изданий Азово-Черноморского края, по созданию привлекательного образа «знатных людей» и популяризации их достижений приносили свои плоды. «Знатные люди» как образец «нового советского человека» становились примером для значительной части общества, свидетельством чего является, в частности, повсеместное развитие стахановского движения. В грозные же годы Великой Отечественной войны множество граждан СССР, воспитанных на примере «новых людей» 1930-х гг., самоотверженно встали на защиту своей Родины.